«Хрусталёв, Машину!»: смерть как повторяющееся забвение

Герман-старший на протяжении всей своей творческой деятельности искал способы выразить время во всей его полноте. Разрушая привычные драматургические конструкции, когда зритель и не понимает: за кем следить и почему, Алексей Юрьевич пытался спрессовать саму реальность, дабы выразить её как можно точнее и объёмнее. «Хрусталёв, Машину!» начинается с общего плана Москвы: спереди — машина, позади — иллюминация. Задавая картину с некоей мистерии, (снежная Москва, иллюминация), он вводит нас в мир, где нет ни комического, ни трагического, где всё подчиняется законам некоего повтора, то есть мёртвого движения.

«Хрусталев, машину!», реж. Алексей Герман, 1998

Центральной фигурой повествования становится генерал медицинской службы, который то ли блаженный, то ли им прикидывающийся. Одна из ключевых особенностей данной картины — полное отсутствия личного пространства, которое, кажется, напрочь, с корнем вырвано из жизни. Плевки, зуботычины, пощёчины, оплеухи — всё это выбивает почву из-под ног, всё это — реальность, построенная на каком-то сверх-насилии, вросшем уже в саму материю.

Совмещение дальних планов с передними, гипнотическое, почти шаманско-обрядовое движение камеры вкручивает зрителя в стержневое нутро той эпохи, о которой рассказывает Герман-старший, и с каждым новым витком, с каждым новым проездом, режиссёр вводит нас в самое ядро, в распадающийся атом советской системы. Стуки, бряцание, смешки, регулярные выходы на голые эмоции — всё это становится плотью и кровью фильма, где полифонии много больше, чем «сюжетика».

Волей-неволей Герман-старший подводит тебя к тому, чтобы ты и сам попробовал разобраться в кромешной тьме, в самой квинтэссенции ада. Сталинская высотка выступает в качестве эпицентра событий, той точки в пространстве, где возможна советская утопия, где местный царёк-генерал медленно сходит с ума.

«Хрусталев, машину!», реж. Алексей Герман, 1998

Иностранный корреспондент, что появляется в ленте практически с самого начала, пытается взглянуть на весь полу-абсурд и полу-миф нашими глазами, то есть с точки зрения тех людей, которые не ощутили данной эпохи на собственной шкуре, а смотрят на неё как бы из-за пелены, из-за забора времени. Эпоха в «Хрусталёве» имеет редкое свойство к быстрой регенерации: бутафория, которая, казалось бы, смывается при помощи насилия и боли (лишение чина, разбитое лицо, акт надругательства) сама по себе восстанавливается. На место одних встают другие, а лейтмотив всему — посвистывание, слышное то тут, то там. Свистеть каждый может — а кто будет этим свистуном, уже совершенно неважно. Всё равно звук на расстоянии — он один и тот же.

Касаемо иллюзии движения, о которой так пишет Марголит: «Одна из гениальных «обманок» фильма состоит в том, что движение через его пространство создает ощущение подъемов и спусков, вплоть до физиологического сходства с морской (или воздушной?) болезнью. А между тем мир «Хрусталева…» — мир сплошной горизонтали, на которой все распластаны, по которой все размазаны»¹. С ним я, пожалуй, не соглашусь. Движение в картине есть — оно просто мёртвое, то есть самозабвенное и повторяющееся. Никто не выберется из чётко очерченного круга: будь то девица, что просит генерала зачать ей ребёнка или сам генерал, который в конце концов едет в поезде с бродягами. Горизонталь имеет начало и имеет конец — Марголит, наверное, отнёс это к диктату экрана, который и представляется нам неким спасителем (после двух с половиной часов ада картина попросту пропадает), что, естественно, является для нас неким спасением.

«Хрусталев, машину!», реж. Алексей Герман, 1998

Ад же, о котором я писал выше, представляет собой бесконечный повтор страданий, не имеющих никакого последствия: ни искупления, ни нового мира, ни перерождения. С этой позиции Генерал обречён на вечно повторяющиеся муки. Если пустить фильм задом наперед, то мы получим абсолютно тот же результат. Круг замкнётся, всё повторится как встарь. То же насилие, возведённое в абсолют и ставшее чуть ли не единственным способом коммуникации, тот же гоголевский тип русской души, обречённой на вечные путешествия вдоль и поперёк замкнутого и зацикленного на себе пространства.

«Хрусталёв, машину» — это пример живой циркуляции мёртвого, круговорота самой смерти, из которой не вырваться и не убежать. Отсюда и телесность образов, построенная на грубой эстетике металла и рубленых линий. Взять, к примеру, мотив дороги, надламывающейся от проезжающих грузовиков, которые снуют полицаями по заснежено-белой Москве. Они безжизненны, лишены налёта ретро-иллюзий, избавлены от той самой советской романтики. Все артефакты, все точки, из которых плетётся время, представляются как бы в наготе. Будь то советские мужички (сцена в бане), будь то мёртвый Сталин (здесь же нагота понимается как отсутствие силы). Внутрикадровые решения не фокусируют, а лишь проводят зрителя вместе с безжизненной камерой, тащат за собой его в тщетных попытках выбраться из этого затхлого и распадающегося пространства. В итоге генеральское «едет чижик в лодочке да в генеральском чине» превращается в Федькино «всю жизнь бьют, а за что?».

«Хрусталев, машину!», реж. Алексей Герман, 1998

Единственным вариантом повторного обретения себя становится потеря. Тотальная потеря всего, вплоть до собственной идентичности. Без чинов, без свободы, без собственного тела, которое в прямом и переносном смысле отнимается у него силой, генерал остаётся как бы в первичной наготе, в само-отсутствии. В таком состоянии он и отправляется дальше — по кочкам, по изгибам, по опустошенным полям и лесам в надежде на лучшую жизнь или хотя бы на какой-то логический конец.

Кто знает, быть может тот самый поезд, на который с упованием смотрел Артем Казаков из «Груза 200», по сей день везёт генерала.

¹ Марголит Е.Я. "Я оком стал глядеть болезненно-отверстым...". М.: Киноведческие записки (№44). 1999.

Автор текста

Антон Ямпольский
Антон Ямпольский
Батя. Голь перекатная. Основатель творческого объединения «Союзпанчлайн». Будущий и действующий кинематографист.
Ещё статьи от этого прекрасного человека

Комментарии: