В диалоге с Бартом (не Симпсоном), или Советский Марс в американском кино

В эссе «Марсиане» (1954) французский философ Ролан Барт обращается к имевшему место в 50-х марсианскому мифу (или «психозу») и описывает символику и трансформацию образа марсианского захватчика в общественном сознании. Источники, на которые он при этом ссылается, малочисленны и не системны: газета «Лионский прогресс» и некий безымянный американский учёный. Странно, что Барт совершенно не удостоил вниманием другой источник, более ярко и очевидно интерпретирующий данный психоз — кино. Но вместе с тем и вполне понятно: вряд ли он тратил время на фантастические фильмы ужасов категории «B».

Однако если всё же потратить — если честно, уже потратил, и с удовольствием, — то будет любопытно выяснить, совпадает ли оценка Барта с ощущениями народных масс, в среде которых (а вовсе не в интеллектуальной среде Барта) зародился миф. Да, конечно, массы не снимают кино, но жанровое кино снимают для них, с учётом их потребностей, вкусов и, конечно, актуальных страхов. Тем более интересно рассмотреть фильмы, снятые в США, которые в заявленной оппозиции Земли и Марса символизируют землян, а пришельцев, конечно, их противник по холодной войне — Советский Союз.

«Летающая тарелка», 1950

В таком случае вопрос, который ставится нами: разнится ли картина эволюции марсианского мифа, предложенная Бартом, с её метафорическим отражением в самом массовом из искусств? И, если так, то универсальна ли данная им оценка?

«Поначалу казалось, что загадка Летающих Тарелок имеет земное происхождение: предполагалось, что тарелки прилетали из советского далека, из того мира, чьи намерения столь же неясны, как и намерения ино­планетян», — так начинает Барт свой текст и здесь, если оглянуться на кино, он совершенно прав. Парадоксальным образом, первый американский фильм на данную тему, «Летающая тарелка» (1950), не имел в своём сюжете никаких инопланетян: коварные тарелки — ни что иное, как советские пилотируемые разведчики. Здесь мы имеем дело с разрушением романтического мифа в духе просветительского поучения: нет пришельцев, есть только технология. Постигая технологию, постигаешь врага, постигнув — побеждаешь. Да здравствует рацио!

Но, как пишет Барт, «Уже в этой своей форме миф в зародыше содержал возможность межпланетной экстраполяции, и если из советской ракеты тарелка столь легко превратилась в марсианский корабль, то это значит, что запад­ная мифология приписывает коммунистическому миру ту же чужеродность, что и какой-нибудь планете: СССР — это мир, промежуточный между Землей и Марсом».

Безусловно. Но дело, если всё ещё апеллировать к кино, не только в инаковости СССР. Миф был трансформирован, потому что его хотели трансформировать — и те, кто делает кино и те, кто смотрит. Слагать миф о шпионе скучно, если можно об инопланетянине. Враги в военной форме проигрывают врагам с щупальцами и клыками: последние куда более выразительны. А ещё они способны напугать. А люди любят пугаться.

«Нечто из иного мира», 1951

«Летающая тарелка» не была популярным фильмом: можно представить себе разочарование зрителей, которые ждали пришельцев (афиша к тому располагает), а получили тривиальный шпионский детектив. А вот «Нечто из иного мира», снятый всего через год, стал кассовым чемпионом. А ведь там был ровно такой же круглый летающий объект. Вот только управлял им не человек, а пришелец. Это обывательская, детская, но совершенно понятная логика: если уж у нас есть враг, пусть он будет невероятным. Пусть он будет захватывающим! Например, ходячим растением из дальнего космоса. Война с таким — опасное, зато очень увлекательное времяпрепровождение. За неё можно даже заплатить.

Но заявив конфликтную составляющую мифа, Барт вдруг отменяет её следующим, ничем не подкреплённым пассажем: «Однако по мере развития загадка изменила свой смысл; из мифа о схватке она стала мифом о суде. До поступления особого приказа Марс не станет вмеши­ваться: марсиане явились на землю, чтобы судить Землю, но прежде чем вынести приговор, они хотят посмотреть и послушать. С этого момента великое проти­востояние между СССР и США начинает ощущаться как источник виновности, чувство опасности откровенно берет верх над идеей борьбы за правое дело; отсюда — мифологическая апелляция к взгляду с небес, достаточно могущественному, чтобы устрашить обе стороны».

«План 9 из открытого космоса», 1959

Тем временем в кино марсиане продолжают проходить по классу врагов. Наиболее знаковые фильмы о пришельцах 1950-х повествуют об эпических битвах с иноземцами по принципу битвы Добра и Зла. И хотя в иных лентах пришельцы действительно возрастают до третейских судей, таких гораздо меньше, и большая их часть — фактически все, кроме «День, когда остановилась Земля» (1951) — проходит по категории маргинального искусства или художественного фриковства: не популярные у широкого зрителя, а следовательно не транслирующие его убеждения. Это, например, «План 9 из открытого космоса» (1959), вошедший в историю как «худший фильм всех времён», претендующая на аналогичный титул «Красная планета Марс» (1952) или некоторые фильмы «короля плохого кино» Роджера Кормана — самобытные, но совершенно не тенденциозные.

Кроме того, Барт не учитывает ангажированность — если уж миф слагается одной из стран-участниц конфликта, почему бы всевидящему оку не начать подмигивать той из сторон, которая кажется носителям мифа наиболее благородной? Это происходит в «Красной планете Марс», где учёные открывают, что на Марсе существует не просто иная цивилизация — там располагается обитель христианского Бога. И он сообщает на Землю буквально следующее: «Всё у вас, у людей хорошо, вот только есть у вас одна злая и безбожная страна — Советский Союз. Нельзя ли как-нибудь её того? И будет тогда всему человечеству». После чего американцы дружно свергают сталинский режим, к власти в СССР приходит патриарх, а на Земле наступает религиозная утопия.

«Красная планета Марс», 1952

Итак, кажется очевидным расхождение между тем, в каком виде миф сформировался в США и транслировался в их кино, и тем, в каком виде он дошёл до Франции и был осмыслен Бартом. Вполне возможно, что те газеты, которые ему приходилось читать, подтверждали его предположение о том, что Марсу «исподволь приписывается исторический детерминизм по земному образу». В фильмах о пришельцах же напротив подчёркивается принципиальная разница между миром земли (который представлен США) и миром Марса. У нас религия — у них безбожие, у нас — личности, у них — толпа (одни и те же лица, одни и те же костюмы и всё центруется единым мозговым центром), у нас чувства — у них рацио (типичный образ пришельца — щуплое тельце и огромная голова с выступающими извилинами) у нас семейные ценности — у них эгоизм и жестокость. Плюс органическая враждебность среды: на Марсе землян ожидают растения-каннибалы, невероятные монстры, банальное отсутствие кислорода. Названия говорят сами за себя: «Оно! Ужас из космоса», «Ночь кровавой твари», «Злая красная планета». Вообще, для 50-х соседство слов «злой» и «красный» должно было восприниматься предельно однозначно.

«Злая красная планета», 1959

В завершение Барт делает вывод, что «в основе всего этого психоза лежит миф о Тождественности, точнее — о Двойничестве. Однако и в данном случае наш Двойник сумел нас опередить: он оказался в роли нашего судьи. Столкновение Востока и Запада предстает уже не просто как битва Добра и Зла, а как своего рода манихейская схватка, на которую взирает Третейское око; тем самым предполагается су­ществование некой небесной Сверхприроды, ибо угроза Наказания исходит именно оттуда».

Но, если судить по кино, то это всё ещё битва Добра и Зла — и длится она на экране до середины 1970-х, когда в атмосфере пацифистских и бунтарских настроений выходят «Близкие контакты третьей степени» (1977) Стивена Спилберга, в которых подчёркнуто милитаристская поэтика предыдущих лент сменяется хиппи-пафосом ненасилия и единения всего живого. То есть, мысль Барта хотя и оказывается справедлива, но только через 23 года после написания им «Марсиан». Из чего можно сделать вывод если и не о герметичности интеллектуальной среды, то по крайней мере о том, насколько по-разному преломляется один и тот же миф в условиях разных стран (Франция и США),  социальных группировок (интеллигенция и широкие массы),  и медиа-источников (газеты и кинематограф).

«Капля», 1958

Даже не основные тезисы Барта могут быть оспорены с привлечением контраргументов из американской массовой культуры. «Любой миф с неизбежностью тяготеет к суженному ант­ропоморфизму», — пишет Барт. Но в фантастике миф о марсианах трансформировался по пути деперсонализации, где враг предельно не конкретен и не человечен — тем и страшен. Не упрекнуть в человекоподобии пришельцев из «Вторжения похитителей тел» (1955), представляющих собой растительные коконы, в которых синтезируются злобные клоны жителей маленького городка. И уж тем более инопланетянина из фильма «Капля» (1958) — всепожирающую гигантскую массу, конечно, красного цвета. В качестве метафоры сугубо политического понятия «красная угроза» сложно придумать что-то лучше.

Автор: Глеб Колондо. 

Комментарии: