Даниэль Бергман: «Я чувствовал, что напрягаю Тарковского»

В прошлом году в чешском городе Угерске-Градиште состоялся международный кинофестиваль «Летняя киношкола». Специальный корреспондент MIRUMAXIMUM Наила Ульель посетила мероприятие и взяла интервью у гостя фестиваля — Даниэля Бергмана — сына великого Ингмара Бергмана, в котором он поведал нам о сотрудничестве с Тарковским, о планах на будущее, и о том, каково же это быть сыном своего отца.

— Как вам живётся с фамилией Бергман? Имеет ли она свои плюсы и минусы?

— Тяжело сказать, ведь я с этой фамилией всю свою жизнь. Я не знаю, на самом деле, имеет ли она свои плюсы и минусы. Знаете, когда я начинал работать в кино и мне было 12 лет, это было плюсом. У меня была возможность стать частью процесса съёмок, но я не был заинтересован в режиссуре, меня интересовала техническая сторона вопроса. Я стал работать по технической специальности, проработал в этой сфере 15 лет, а там твоё имя совсем никого не интересует, так как у тебя есть профессия. Я работал со многими режиссёрами, снимал по 3-4 фильма в год. И в каком-то смысле, нет никакой разницы в том, какая у тебя фамилия. Но естественно —это огромный плюс иметь такого отца, который может написать красивый сценарий о любви к отцовской фигуре и позволить мне, его сыну, поставить по нему фильм. Я, со своей стороны, попытался ответить на этот поступок фильмом, который в итоге должен был у меня получиться.

Ингмар Бергман с сыном

— Каково это было для вас, как для сына Ингмара Бергмана, режиссировать фильм, сценарий к которому написал ваш отец («Воскресное дитя» — прим. MIRUMAXIMUM)? Насколько вы смогли проявить себя как режиссёр в этом проекте?

— Я знал, что иду в пасть ко льву, потому что будучи молодым режиссёром, снимая какие-то свои проекты, идти работать над фильмом, который связан с фамилией Бергман — это всегда риск. И когда я говорю о пасти льва, я не имею в виду медиа, я говорю о зрителях, потому что они сразу же начинают сравнивать. Изначально это была идея моего отца. Несколько лет до этого он уговаривал меня работать над другим его проектом, к которому он написал сценарий, под названием «Best intentions» («Благие намерения»). Он хотел, чтобы мы оба режиссировали фильм «Воскресное дитя», в котором я должен был работать с молодыми актёрами, а он с более опытными. Сценарий в то время представлял из себя четырёхчасовой телевизионный сериал и я, снявший к тому времени несколько короткометражных фильмов, ответил: «Нет, спасибо». На что он ответил: «Ты трус! Ты испугался. Иди и сделай это!». Но в то время мне это было неинтересно, и я не хотел снимать с отцом. Позже за обедом у него дома, он спросил, нет ли в его автобиографии «Волшебный фонарь» истории, над которой мы могли бы поработать вместе. И я ответил: «Да, кажется это история с велосипедами, о восьмилетнем тебе и деде, которого пригласили как священника в другую деревню. Я считаю, что это прекрасная история для короткого фильма, я бы хотел её снять после твоей смерти».

Он предложил другую идею — снять полнометражный фильм сейчас, а эпизод с велосипедами мог бы быть центральным. Я понимал, что эта история настолько отличается от того, что Ингмар снимал до этого, так как этот фильм полностью снят с точки зрения ребёнка, более приземлённый. Я знал, что он захочет вмешаться и начнет указывать всем находящимся на съёмочной площадке, как он это делал всегда и во всем. Даже в семье он всех контролировал. Я ответил, что единственная возможность нам работать вместе над этим фильмом — только если он напишет сценарий, а я полностью поставлю весь фильм. Он согласился. И сразу же ответ на логичный вопрос: сдержал ли он свое слово? Он ни разу не появился на площадке, лишь иногда звонил по воскресениям и спрашивал, как всё проходит. И только после того, как фильм был смонтирован, и его первая версия была продолжительностью в 2,5 часа, он сказал, что это прекрасный фильм и даже лучше, чем он ожидал. Но нужно вырезать, по крайней мере, один час. И спустя 26 лет, я понял, что он был прав и убрал десять минут.

Даниэль Бергман в юности

— Есть еще два биографических фильма и один из них тоже о детстве Ингмара Бергмана. Его сняла Лив Ульман. Является ли для вас ваш фильм частью этих фильмов, видите ли вы его как трилогию?

— Нет, для меня «Воскресное дитя» это отдельный фильм. Он совсем о другом. Почему? Потому что он снят с точки зрения ребенка.

— Расскажите немного о сотрудничестве с Андреем Тарковским.

— Он приехал в Швецию снимать фильм и попросил Свена Нюквиста найти ему лучшего дольщика. И меня попросили поработать над этим фильмом. И я видел все его работы до этого, и, если вы знакомы с творчеством Тарковского, вы знаете, что все его пейзажные эпизоды построены на двигающейся камере. Я изучал эту методику до приезда Тарковского, я был довольно молод, пускай и работал уже весьма приличное время, мне было 23. Я читал, что все предыдущие дольщики, с которыми он работал в СССР и Италии, были намного старше меня, это были самые опытные старожилы в этом деле. И тут прихожу я, со своими двадцатью тремя годами от роду. И для Андрея было очень важно кто будет дольщиком. И первое, что мы сделали перед тем, как начать снимать, мы провели собрание, где он должен был озвучить, что он хочет снять и объяснить своё видение сцены. Продюсер была очень нервная, она в основном работала с Ингмаром, а сейчас впервые с Андреем. И она очень нервничала, потому что он не мог объяснить наперёд, чего он реально хочет. Он пришел из коммунистической системы, где ты можешь получить армию из 400 человек без проблем. В западном кинопроизводстве всё стоит больших денег. Когда его спрашивали, что он собирается делать сегодня, он отвечал — достаньте мне 300 человек. Когда мы начали работать над фильмом, мы знали, что там будет длинный кадр и это будет на немного болотистой местности. Андрей начал рисовать план того, как это будет выглядеть и насколько долгими будут рельсы. А заканчивались они вообще в воде. И испуганная продюсер посмотрела на меня, на него, на остальных членов группы и не верила в серьёзность его намерений. И мы поняли, что перед нами лежит очень трудновыполнимая задача. И потом он спросил: «Кто будет дольщиком?». Он очень долго смотрел на меня и сказал: «Это очень тяжелая работа». Мы строили эти рельсы около 8 часов, и они были длиной в 50 метров. Андрей не мог режиссировать, если он не смотрел в камеру. И это занимало очень много времени, нужный свет уходил, а мне приходилось мотаться туда-сюда, создавая большие дорожки грязи от тающего снега. И внезапно рельсы сломались, свет ушёл окончательно. Он совершенно мне не доверял, он даже не хотел смотреть на меня, и я чувствовал, как я его напрягаю. И я решил поговорить с продюсером и сказал, что она может меня уволить, ничего страшного, причина понятна. На что она ответила отказом. На следующей встрече с командой дольщиков, мы придумали систему как построить рельсы, так чтобы они стояли намертво и всё получилось.

«Жертвоприношение» Андрея Тарковского

Во время съемок Андрей все время был позади меня и часто переходил на итальянский. «Андьямо!», — кричал он. У него была такая идея, что крест, который вы видите в камере, должен всегда быть в центре кадра. И если крест уходил немного, то он останавливал съемки и кричал: «Даниэль, Даниэль!». Он понимал, что потом этого не будет видно в кадре, но компромиссы ему были чужды. Этот эпизод, кстати, длится почти 10 минут. Часто были такие периоды на съемках, когда почти все было против нас. Например, в конце фильма есть эпизод с горящим домом, снятый одним десятиминутным дублем. Пока горит дом, актеры должны были играть на его фоне, мы репетировали с ними два дня, ставили нужный свет и так далее. Кстати, дом был построен специально для съемок. И когда мы начали снимать, камера, которую мы использовали почти 3 месяца, перестала работать. А тем временем, дом продолжал гореть. Обычно такие сцены снимают с нескольких камер, но у нас все было построено на длинном дубле, тележке, рельсах, так что у нас была только одна камера. После этого конфуза, мы пытались как-то смонтировать то, что мы отсняли, но между кадрами было слишком большой временной разрыв. Продюсеры сказали, что денег на постройку нового дома у них нет и нам придется работать с тем, что на руках. Это был провал. Но через какое-то время, Андрей пару раз встретился с продюсерами и было решено построить новый дом. Мы учли все предыдущие ошибки, привели пожарного, построили две дорожки с двумя камерами (расположенные друг над другом) и все вышло отлично.

— Что происходит в вашей жизни сейчас? Есть ли новые проекты, которые вы хотите снять, потому что последний фильм, который вы сняли, вышел в 1997-м. 

— Я работал в кино 25 лет и был очень одержим этим делом. Я придавал этому такое значение, словно на кону вопрос жизни и смерти. У меня были очень высокие требования к себе, что в итоге привело к тому, что я перестал наслаждаться процессом. Когда я начал снимать свой первый фильм, мне хотелось узнать, смогу ли я справиться с ролью режиссера. И получилось неплохо. Мой фильм отобрали на Берлинский кинофестиваль. После этого стало появляться больше и больше проектов и так я стал режиссером. Позже, я снял «Воскресное дитя», который получил широкую огласку, в том числе и в США. Там его приняли как артхаусную ленту, что заинтересовало местных продюсеров. Меня пригласили в Лос-Анджелес, предоставили мне агента. Дальше пошел период из дорогих ресторанов, машин, встреч с голливудскими актерами. И все хотели работать со мной. Так они делают в Голливуде и только потом спрашивают о том, что именно ты бы хотел снять. А я ничего не хотел, я был в депрессии и хотел домой. Слишком уж сильно я надеялся на то, что смогу найти такой же отличный сценарий, как «Воскресное дитя», но увы. И я вернулся обратно.

«Воскресное дитя», 1992

Как вышел мой последний фильм: я часто, по работе, находился в каких-то местах и изучал, как люди работают в разных профессиях. Мне это было интересно и случилось так, что я наблюдал за работой скорой помощи два дня. Через эти два дня я понял, что это самый мой самый необычный опыт. Эти люди меняют мир, прямо тут и сейчас. Я решил сделать документальный фильм о них. Провел с ними полгода, а когда всё закончилось, я должен был снимать очередную криминальную драму, но я чувствовал, что не могу. Я хотел быть среди тех, кто делает что-то важное в этой жизни. Но мне больше нельзя было находиться в скорой помощи, так как у меня не было на это разрешения. Чтобы там работать, я должен был закончить медицинскую школу, что я и сделал. И с тех пор я там работаю. Это сложная работа, но каждый день ты что-то меняешь и когда я прихожу с работы домой, я чувствую удовлетворение. Помогать другим — это большая удача. Я никогда так не чувствовал себя, когда работал в кино. Однако, спустя столько лет, у меня наконец-то появилась парочка сценариев, которые могут воплотиться в жизнь. Возможно.

Подписывайтесь на наш Telegram-канал, пожалуйста!

Интервью взяла Наила Ульель (Угерске-Градиште, Чехия). Материал подготовил Артём Кузовенко. 

Комментарии: